Дом и Дача

Проверка на дорогах

Если бы меня спросили - какая дорога вам нравится больше всего? - не задумываясь, ответил бы: лесная. Не то шоссе, которое цивилизованно прорезает лес (тоже, впрочем, хорошо), а именно лесная, грунтовая, деревенская. Раскатанная грейдером, она крадется через лес как его составная часть. Полоса отчуждения, если и была когда, заросла лесной молодью, а старые деревья дружелюбно тычут ветви в раскрытое окно. Из подлеска может с невероятным шумом вылететь глухарь, меделенно, как тяжелый бомбардировщик, набирая высоту. За поворотом можно спугнуть зайца, размечтавшегося о своем, о заячьем посреди дороги, и он долго будет из принципиальных соображений скакать впереди машины, пока его не вынесет в кусты на следующем повороте. В заветных местах я притормаживаю, и жена напряженно высматривает грибы, нагло выползающие по ночам на обочины.

И - покой. Удивительный покой в душе и вокруг. "Счастья нет, а есть покой и воля..." Прав, трижды прав Смеляков! "Забинтуйте мне голову русской лесною дорогой..." - какие еще, к лешему, лекарства?

Там, где дорога поровнее, я поспешаю, потому что впереди ждет меня мой дом. Еще поворот, еще, и - мост через Западную Двину.

Ровно посреди моста в позе, несовместимой с жизнью, лежит тело собаки. Проклиная незадачливого коллегу, я притормаживаю, с тоской прикидывая, оттащить ли просто труп на обочину, или, поперек всех правил, утопить в той Двине. Речка норовистая, вон за тем омутком водоворот, мелькнет пару раз белое брюхо, и поплывет псина к синему морю под аплодисменты западнодвинских раков. И с хозяином объясняться не придется.

Качнувшись, машина останавливается.

Как в плохоньком американтском ужастике, собачье тело соскребается со своего места и похабной походкой направляется к пассажирскому окошку, на ходу напуская умильное выражение на наглую морду. Экстерьер этого создания может служить справочником пород для опытного кинолога. Колли, лайка, овчарка и такса просматриваются отчетливо, с бульдогом и пуделем сложнее, но тоже что-то есть.

Пока жена лихорадочно роется в корзинках в поисках пряников, подлая скотина преданно смотрит на нее, старательно избегая моего укоризненного взгляда и отчаянно жестикулируя хвостом. Если какой-нибудь зоолингвист будущего вздумал бы перевести этот набор телодвижений, ужимок и страстных повизгиваний на наш язык, никакого розеттского камня ему не понабилось бы: "Сами мы не местные, денег у нас нету, три дня не кушали" - трактовка однозначна. Причем это брехня от первого до последнего слова - я не удивлюсь, если эта сука (в обоих смыслах) берет мзду и купюрами.

Дань получена. Жена с умилением смотрит, как профессиональная нищенка, давясь, поедает творожник - положение обязывает. Она честно делает свое дело - ибо цель подающего не столько в том, чтобы помочь просящему, сколько в том, чтобы помочь себе. Доброта, неизвестно кем и зачем запрятанная в нас, отчаянно ищет и не находит выхода в этот неприспособленный для нее мир, и милостыня служит той отдушиной, которая помогает сбросить давление почти непереносимое.

Река наконец форсирована, и в зеркало заднего вида я наблюдаю, как псина, вывалявшись для жалости в пыли, снова старательно укладывается на свое стратегическое место, тщательно выверяя положение лап.

Труден и опасен ее хлеб. Машины на той дороге редки и ведомы преимущественно нетвердой рукой выпивших водителей (каюсь, и я был не исключение). Не всякий сочтет нужным или успеет затормозить - а вот надо же, промысел существует. Значит, все-таки притормаживают. Останавливаются. Разговаривают: бранят и воспитывают, учат жить. Делятся зачастую больше чем едой - делятся закуской! И вера в человека вновь оживает во мне.